Примерно в двадцатых числах декабря 2024 года Эрминио принял решение, которое повисло в воздухе семейного поместья, как тяжелый, предгрозовой воздух. Перевод в отделение Аргуса в Центральном городе. Это решение прозвучало как вызов, как тихий бунт против устоявшегося порядка вещей. Ведь ему, человеку, чье имя шептались с уважением в коридорах власти Верхнего города, открывались двери к невиданным вершинам. Повышение маячило на горизонте, маня возможностью контролировать потоки влияния и принимать решения, определяющие судьбы многих.
И все же, Эр отворачивался от этого блеска, отворачивался от перспективы стать винтиком в отлаженном механизме власти. Личные причины, – сухо бросал он в ответ на недоуменные взгляды коллег и призывы старшего начальства. “Просто нужна смена обстановки.” Слова звучали пусто, как эхо в огромном зале, не раскрывая истинной глубины его мотивов.
Центральный город. Хаотичный, шумный, пестрый лоскут на карте мира, оптимально-стабильная противоположность процентов на 30, стерильной чистоте и размеренной жизни Верхнего города. Здесь дышали среднестатистическая стабильность, не бедность и надежда, царили уличная суета и неприкрытые эмоции. Именно здесь, в этом кипящем котле, Эрминио искал ту самую “смену обстановки,” ту свободу, которая ускользала от него в золотой клетке Верхнего города. Для чего? Чтоб не привлекать внимание. Хотя, по ходу текущих дел, своей выходкой черный шоколад семьи Аудиторе еще как приковал к себе взгляды. Ближайшие месяц-два, нужно быть предельно осторожным. Ему была нужна свобода действий, возможность маневрировать и собирать информацию без лишних подозрений, отрабатывать со своими ребятами и не зацикливаться на каком-то дерьме.

Прибыв на место, Эрминио, смуглый наследник дома Аудиторе, унаследовавший от отца не только темный цвет кожи, но и, казалось, неутолимую жажду приключений, бросил мимолетный взгляд на часы. Они безжалостно напоминали о приближающемся Новом Годе, о семейном ужине, который он так бесцеремонно сорвал. Припарковав свою дорогую машину на удивление просторной служебной стоянке, он усмехнулся. Вот тебе и Центральный, подумал он с иронией, — даже здесь есть свои маленькие оазисы благополучия.
Совесть грызла его – бросить мать и брата в канун праздника, когда семья должна быть вместе… разве так поступают наследники древнего рода? Он закрыл глаза, отгоняя назойливые мысли. Эрминио знал, что его решение причинило боль близким, особенно Маттео, которому теперь предстояло нести бремя наследства, от которого он отказался. Но он не мог иначе. Он задыхался в ожиданиях, возложенных на него с рождения. А сейчас, когда по истечению десятка лет, он был чист перед матерью и выполнил все, о чем они договаривались — не пора было-бы взять свою жизнь в вожжи своих собственных рук? Управлять и властвовать. Ему нужно укрепить свое дело. Найти зацепки. И исправить.
Двадцать долгих минут Эрми провел в тишине салона, оттягивая неизбежное "представление одной новой обезьянки — стаду старых обезьян", да и поджидая время, чтоб секретариат вернулся с перекура — он наблюдал за ними из машины. Пальцы сильно сжимали тонкий корпус электронной сигареты. Каждый вдох приносил облегчение – терпкий, кисловатый вкус никотина временно приводил мысли в порядок, помогал заглушить внутренний голос, твердящий об эгоизме и безответственности. Забросив опустевший картридж в бардачок, он глубоко вздохнул, собираясь с духом. Перед ним лежал Центральный город, знакомый годами, работой его организации, учебой и такой манящий, обещающий новые вызовы и, возможно, шанс вскрыть свою настоящую суть и отдаться тому, что действительно важно, вдали от тени великого дома Аудиторе. Шанс, который он не мог упустить. Эрминио вышел из машины, плотно захлопнув за собой дверь, словно отсекая часть своей прошлой жизни, что была плотно завязана на работе в Аргусе в верхнем городе. Портфель с ноутом, его канцелярией и блокнотами. Он решительно направился к зданию отделения Аргуса, его шаги отдавались эхом в предновогодней суете. Ирония ситуации не ускользнула от него – он, человек, чья прошлая должность возвышалась над всеми, кто сейчас находился в этом не скромном, но очень уступающим здании, должен был предстать перед новым коллективом и получить разрешение на работу.
Он вошел в здание. Воздух сперва показался серым и безликим, но моментально ожил, ударив в нос странной смесью ароматов. Здесь царила эклектика запахов, отражающая пестроту жизни Центрального города. Вот – тяжелая, древесная нота смешивалась с приторной розой, отголоски прошлой эпохи, словно призрак аристократизма в этом царстве рабочих будней. В другом углу чувствовался сандал, умиротворяющий и медитативный, будто кто-то отчаянно пытался сохранить островок спокойствия в этом хаосе. Но все это заглушалось запахом дешевого стирального порошка и едкого ополаскивателя, символом практичности и необходимости. Нюх Эрминио, натренированный годами на распознавание тончайших оттенков парфюма и эссенций, напрягся, уловив знакомые ноты, что будоражили его память и, почему-то, вызывали странное волнение. Этот аромат, едва уловимый, примешивался к общей какофонии запахов, словно тайное послание из прошлого. Что-то внутри закипало, поднимая волну забытых чувств и воспоминаний, которые он так тщательно старался подавить. Этот запах был ключом к тайне, скрытой в глубине его памяти, и он чувствовал, что приближается к ее раскрытию. Это действительно была парфюмерия прошлого в настоящем.
За стойкой регистрации на него покосились с удивлением, когда он подал документы для оформления. Секретарь начальства, молодая девушка с любопытством во взгляде, приняла бумаги и, не отрываясь от монитора, процедила: “Подождите минутку, вас позовут.” Бюрократия херова. Наконец, настал черед представления коллективу. Дверь распахнулась, словно открывая театральную сцену, и девушка, с кокетливой улыбкой, жестом пригласила Эрминио войти. Камера, мотор, – мысленно прокомментировал он, позволяя своим бирюзовым глазам, с легким прищуром, окинуть взглядом комнату.
— Прошу минуту внимания! – пропела девушка, привлекая внимание коллег. Хочу представить вам нашего нового коллегу! Эрминио Аудиторе да Фиренце – с этого дня старший оперативник нашего отделения. Она лукаво улыбнулась, словно предвкушая что-то, и провела Эрминио к свободному сдвоенному столу.
Аудиторе сдержанно кивнул в знак приветствия, натянул дежурную обворожительную улыбку и успел отвесить пару шуток на колкость, пока шел 5 метров до стола. Поставил свой портфель с ноутбуком на новое рабочее место, достал телефон и задержал взгляд на своем новом соседе по рабочему месту. Его взгляд устремился на… рыжую шевелюру, склоненную над бумагами. Да ну, нет! – хотелось рассмеяться в голос, настолько нелепой и ироничной казалась эта ситуация. Судьба, словно злостный паук, сплела свои сети вокруг него — самого "паука telaraña", заманив в самую неожиданную ловушку.
В уголках его губ заиграла еле заметная улыбка. Cидя, подперев рукой подбородок, Эрминио произнес с легкой усмешкой в голосе и каким-то странным ностальгическим теплом?
— Здравствуй, Эзра. Давно.... хм, не виделись.
В этом приветствии звучала не только тень удивления, но и что-то еще… что-то, что заставляло биться его сердце чуть быстрее. История только начиналась? Или повторялась? Или же шла своим чередом, взорвавшись лавиной — сметая все на своем пути. Секунда-две, и его глаза окунулись в пучину бирюзы.
Его улыбка прятала настоящую боль. Улыбка, отточенная годами скрывать настоящие эмоции, служить маской, за которой можно спрятаться. Но Эзра… само имя звучало как удар серпом по яйцам, резкий, внезапный и невыносимо болезненный. Опустошающая боль, тянувшаяся из глубин их истории, истории, которая преследовала его, словно тень. Но чем она была наполнена? Симпатией, мимолетной и хрупкой, как лепесток цветка? Болью, невысказанной и гложущей изнутри? Предательством, сломавшим доверие и оставившим шрам на душе? Безудержной тягой, запретной и всепоглощающей, которая едва не уничтожила их обоих? Чем была наполнена их история? Вопрос без ответа, мучительный и терзающий. Что скрывали эти рыжие волосы, знакомое лицо и такие желанные глаза? О, эти губы, чтоб их! Что прячется за маской безразличия Эзры?

– Давно не виделись? Здравствуй, Эзра? – слова его сорвались с губ с напускной легкостью, но дрожь, едва заметная, предательски выдавала его внутреннее негодование. Он растянул фразу, словно пытаясь растянуть момент, вслушиваясь в отголоски обиды. Усмешка, игравшая на его губах, была фальшивой, призванной скрыть уязвимость, оголившийся нерв, к которому так болезненно прикоснулось это неожиданное воссоединение.
Эзра обернулся резко, как хищник, почувствовавший опасность. Рыжие волосы, обычно мягко обрамляющие его лицо, сейчас взметнулись языками пламени, отражая бурю эмоций, бушевавшую внутри. В бирюзовых глазах Эрминио сверкнула сталь — холодная и непроницаемая, отталкивающая любую попытку сблизиться.
– Это, по-твоему, смешно? – прошипел он, и голос его звучал опасно низко, как рык загнанного в угол зверя. – Не поверю, что ты не знал и что это “О, дивное совпадение,” и мы вновь вот так неожиданно встретились. Эрминио знал, что эти слова – лишь вершина айсберга, под которым скрывалось море невысказанных обвинений и затаенных обид. Он видел, как дрожат кончики его пальцев, как напряжены мышцы лица, как тень разочарования омрачает его взгляд. Эзра отвернулся, избегая зрительного контакта, и с нарочитой небрежностью направился к кофейному автомату. Подставив бумажный стаканчик под носик, он с яростью нажал кнопку, словно вымещая на бездушной машине весь свой гнев. – Ты спланировал это, – прорычал он, с трудом сдерживая ярость. – Я знал о твоем появлении за месяц до того, как ты здесь появился.
Эти слова, словно пощечина, обрушились на Эрминио. Ебать! Ебушки воробушки! Я нихуя не знал, а все все знают! Вот те и глава шпионов! Чур меня, сука, чур! Он знал, что Эзра проницателен, что его невозможно обмануть, но надеялся на чудо, на то, что он поверит в случайность их встречи. Теперь же стало очевидно, что их прошлое, как зловещая тень, преследовало их, отравляя настоящее и омрачая будущее. Эрминио замер, не в силах вымолвить ни слова. Он понимал, что любые оправдания сейчас будут звучать фальшиво, что любой жест примирения будет воспринят как насмешка. Ему оставалось лишь беспомощно наблюдать, как Эзра отгораживается от него, как возводит вокруг себя непробиваемую стену.
— Я не думаю, что ты поверишь вообще каким-либо моим словам, да? — тихо пробормотал Аудиторе себе под нос, отворачиваясь от Эзры и устремляя взгляд в окно. В его голосе сквозила усталость, разочарование и отчаяние. Он предвидел этот исход, знал, что их встреча не будет легкой, но все же надеялся на лучшее. Теперь же ему оставалось лишь признать поражение и ждать, когда Эзра будет готов выслушать его, если этот момент вообще когда-нибудь наступит. За окном мерцали огни Центрального города, символизируя надежду, которую Эрминио все еще пытался сохранить в своем сердце, несмотря на боль и горечь, затопившие его душу.
Вновь вернулся в реальность — Взгляд Эрминио, словно прикованный, неотрывно следил за Эзрой. За тем, как он небрежно подносит стаканчик к губам, за тем, как делает глоток, за тем, как легкий морщится его лоб – в каждом мимолетном движении, в каждом микроскопическом изменении выражения лица Эрминио отчаянно искал ключ к разгадке его души. Искал хоть малейший признак того, что за стеной холода и враждебности еще тлеет уголек былой привязанности. За секунду до трагедии всё словно замедлилось, растянулось, словно резиновая лента. Эрминио видел, как стопа Эзры задевает неровность пола, как он теряет равновесие, как его тело начинает падать. И инстинктивно, в попытке удержаться, он тянется к ближайшей опоре. И этой опорой оказывается… Эрминио. Кадры пролетели перед глазами молниеносно: рука Эзры, хватающая за ткань его пиджака, стаканчик, выплескивающий кипящую жидкость в воздух, и всё это – в звенящей тишине, нарушаемой лишь учащённым сердцебиением Эрминио. Кофе обжигающе разлился по ткани, пропитывая пиджак, рубашку и даже проникнув сквозь брюки, опаляя кожу. Боль пронзила его, но тут же отошла на второй план, затмеваемая осознанием невероятной близости. Эзра прижался к нему, его дыхание опаляло щеку Эрминио, и в этот момент мир словно сузился до размеров этой тесной близости. Широко распахнутые глаза Эзры, в которых застыли испуг, удивление и… что-то ещё, что-то неуловимое, что заставляло сердце Эрминио биться в бешеном ритме. В ушах зазвенело, всё вокруг словно расплылось. Остались только они двое, застывшие в этом неловком, щемящем моменте. Их лица разделяли всего несколько сантиметров, достаточно, чтобы почувствовать тепло его кожи, увидеть мельчайшие искорки в глубине его глаз, услышать его прерывистое дыхание. Запах кофе, смешанный с терпким ароматом ванили и самого Эзры, заполнил лёгкие, опьяняя и лишая воли.
Уши Эрминио вспыхнули ярким румянцем, выдавая его с головой. От шока, от боли, от близости, от вихря противоречивых чувств, всколыхнувшихся в его душе. В этот момент все прежние обиды и разногласия отступили, словно их и не было. Осталось лишь ощущение острого желания и страха одновременно. наверное, как в самых дешманских порно-романах, в такие секунды говорят: Этот миг может стать началом новой главы в их истории, или же навсегда закрыть двери в их прошлое. Попсовость момента зашкаливает, блять.
Глубокий вдох, словно погружение в ледяную воду, чтобы обжечь изнутри, и Эрминио, собрав всю свою волю в кулак, аккуратно, стараясь не нарушить ни личного пространства, ни хрупкого равновесия Эзры, выпрямил его на ноги. Отстранился, освобождаясь от этого короткого, но ошеломляющего контакта. Затем, с отрешенным видом, взглянул на себя, как на совершенно постороннего человека, попавшего в нелепую ситуацию. Рубашка, пиджак, брюки – все было пропитано, пропитано ванильным ароматом кофе, горьким вкусом момента, который, как он знал, теперь навсегда отпечатается в его памяти. Он вздохнул, тихий, почти неслышный, и выложил на стол все содержимое карманов: ключи, вторую электронку, все лишнее, оставляя только телефон, связь с внешним миром, маяк в этом хаосе. Развернулся, отрезая себя от Эзры, от этого невероятного, разрушительного момента, и решительно направился в уборную. Не к ближайшей, не к той, что была рядом с общим офисным пространством, а, слоняясь по коридору, выискивая дальнюю, надеясь, что время, потраченное на дорогу, поможет хоть немного прийти в себя, привести в порядок мысли и чувства, хаотично бурлившие в нем.
Зайдя в уборную, он одним резким движением скинул пиджак на раковину, с отвращением рассматривая расползающееся кофейное пятно, словно чужеродное пятно на идеальной ткани. Небрежно расстегнув несколько пуговиц рубашки, он, махнув рукой на идеальную укладку волос, расстрелявшуюся от близкого контакта, стянул рубашку через голову, чувствуя прохладу. Подставил ткань рубашки под струю прохладной воды, стараясь смыть кофейные разводы, въевшиеся в ткань, но понимая, что избавиться от них будет непросто, как непросто будет избавиться от воспоминаний об этом дне, о его запахах, о прикосновениях. Покосился на телефон, одиноко лежавший на краю раковины. Его рука невольно потянулась к нему, словно к спасательному кругу в бушующем море эмоций. Взял трубку, и, не раздумывая, набрал первый номер, что всплыл в памяти. Не номер брата, не номер какого-нибудь друга или знакомого. Бездумно, инстинктивно — ее номер. Казалось, прошла вечность, пока гудки тянулись, нарастая в напряжении. Эрминио уже начал сомневаться, что ему вообще ответят, что он не совершил ошибку, поддавшись порыву. Но, к его облегчению, или, возможно, к еще большему смятению, на той стороне ответили мгновенно, как только он коснулся уха трубкой.

Он отключил телефон и с силой бросил его на мокрый пиджак, заглушая звук удара бурлящей в нём злостью. Громко выругался, срываясь на поток бессвязных бранных слов, выплескивая наружу ярость, которую больше не мог сдерживать. Сжал кулаки под струёй холодной воды, пытаясь унять дрожь, охватившую его тело, заглушить боль в груди. Разжал кулаки, смочил водой ладони и с отчаянной нежностью растрепал свои и без того растрёпанные вьющиеся локоны, смотря в потертое зеркало на свое отражение. Вот тебе и на. Колпак семьи будет вечно надо мной, да?
Хорош, как черт, — промелькнула вслух смешная, но в тоже время горькая мысль. Даже в таком состоянии на меня смотрят, как на кусок мяса. Да и жизнь, действительно, какая-то сучья комедия с дурными приколами. Вздохнул и запрокинул голову вперед, подставляя лицо под холодные струи воды, смывая с себя грязь, ложь и боль. Надеясь, что вместе с водой утекут и воспоминания, которые теперь, словно призраки, будут преследовать его в Верхнем, а теперь походу и в этом проклятом Центральном городе.
Дверь тихо скрипнула, приоткрываясь на узкую щель и впуская в полумрак тусклый свет коридора. На пороге, словно видение из прошлого, стоял… он. Конечно же, Эзра. Эрминио почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось, как сердце пропустило удар, а потом бешено заколотилось, словно загнанная птица. Он медленно отлепился от раковины, ища в её холодной поверхности хоть какую-то опору, и повернулся к Эзре лицом. Их взгляды встретились, и Эрминио утонул в этих знакомых, таких любимых теплых глазах. Тяжелый вздох вырвался из его груди, словно сбрасывая непосильную ношу. Как долго Эзра там стоял? Что он слышал? Да и хрен с ним, не важно. Главное – он здесь. Эзра, словно робкий олененок, забредший в незнакомое место, неуверенно переминался с ноги на ногу, сжимая в руках упаковку влажных салфеток и, на удивление, чистую, сложенную рубашку подходящего размера. Он что-то невнятно пробормотал, выдавливая из себя слова извинения, тихие и смущенные, словно боялся нарушить хрупкую тишину, повисшую между ними. В его голосе сквозила искренняя раскаянность, и Эрминио невольно смягчился. Шоколадный парнишка усмехнулся, и эта усмешка получилась кривой, исполненной и грусти, и облегчения одновременно. В ней сквозило горькое признание того, что судьба снова сыграла с ними злую шутку.
— Моим переводом руководила мать, через свои какие-то там связи— сказал он, глядя прямо в глаза Эзре, пытаясь прочитать в них хоть что-то, кроме вины и раскаяния. — Я не знал, что ты будешь моим напарником.
Затем, кивнув на салфетки и рубашку, искоса взглянул на Эзру и небрежно бросил: — Я стираю, ты оттираешь брюки на мне.
В этих словах, сказанных нарочито легко и беспечно, крылась целая гамма эмоций: и желание разрядить обстановку переводя все в шутку, и попытка вернуть всё в привычное русло, и проверка на реакцию, и даже легкое, почти не осознаваемое желание увидеть Эзру в столь интересненьком положении.
И Эрминио еле успел остановить Эзру, прежде чем тот действительно опустился на колени и с серьезным выражением лица попытался оттереть кофейные пятна с его брюк. Этот импульсивный порыв, эта наивная готовность искупить свою вину, до глубины души тронула Эрминио, но в то же время вызвала острое чувство неловкости и смущения. Он не ожидал такой реакции, не хотел ставить Эзру в такое унизительное положение. Это было слишком, переходило все границы приличия.
— Стой, блядь, что ты творишь?! — вскрикнул Эрминио, хватая Эзру за руку и рывком поднимая его на ноги. — Я пошутил, господи! — Он закрыл рукой глаза и лицо, не скрывая улыбки и легкого смущения. Господи, как же всё это было нелепо и смешно! Это было до одури наивно, словно они снова стали теми двумя молодыми парнями, только начинающими узнавать друг друга после кучи тумаков и разбитого носа, не обременёнными прошлыми обидами и разочарованиями.

Внезапно Эзра привстал на цыпочки, словно стремясь дотянуться до чего-то недостижимого. Его руки, дрожащие от волнения, взметнулись в воздух и, словно в замедленной съемке, обхватили лицо Эрминио ладонями. А затем, прямо здесь, в грязной, пропахшей хлоркой уборной, Эзра накрыл его губы в поцелуе.
Этот поцелуй был далек от романтических клише. В нем было все: и боль, и отчаяние, и страстное желание, и признание, которое годами копилось в сердце Эзры, так и не находя выхода. Это было прикосновение души к душе, отчаянная попытка залечить раны прошлого и сказать то, что не было сказано раньше.
Эрминио замер, словно громом пораженный. Время остановилось, и мир вокруг перестал существовать. Была только эта внезапная, обжигающая близость, этот поцелуй, который пробудил в нем целый вихрь противоречивых чувств. Одному Богу известно, какой пожар бушевал в сердце Эзры, какие эмоции переполняли его. Эрминио чувствовал это всей кожей, ощущал эту яростную бурю, которая вот-вот готова была вырваться наружу. Если бы не их непростая история, не те бессонные ночи, проведенные в объятиях друг друга, не та безумная страсть, которая едва не уничтожила их обоих, Эзра никогда бы не решился на этот безумный шаг. Эрми знал точно. Но слова уже не имели значения. Важен был лишь этот поцелуй, в котором Эзра изливал свою душу, открывая Эрминио самые сокровенные уголки своего сердца. Разорвав поцелуй, Эзра, с трудом переводя дыхание, прошептал: — Я все эти годы не мог забыть тебя, ты… идиот.
Руки Эзры предательски дрожали, и Эрминио чувствовал, как дрожит все его тело. В этих дрожащих руках, в этих глазах, в этом тихом признании сквозила вся его боль, вся его любовь, вся его уязвимость.
Какой же я трус, — подумал Эрминио, глядя в глаза Эзры. Как стыдно.
Но в этом стыде, в этой трусости была и своя прелесть, своя искренность, которая трогала Эрминио до глубины души. Он понимал, как тяжело далось Эзре это признание, какой ценой ему пришлось переступить через свою гордость и свои страхи. И в этот момент, Эрминио понял, что всё прошлое, все обиды, всё предательство, больше не имеет значения. Важно лишь то, что они сейчас здесь, вместе, и что Эзра, наконец, произнес эти заветные слова, которые он так долго ждал. Но.
Всегда есть но, да Эр?
Что-то в этом было неправильное. Слишком спонтанно, слишком импульсивно, слишком… нереально. Эрминио отшатнулся от Эзры, как от огня, и посмотрел на него с изумлением, смешанным с недоверием. Он ошалел от этого поцелуя, от этого тела, от этого признания, но не мог поверить в его искренность и в свою-же. Что это? Признание? Не после всего, что было между ними. В первые мгновения после поцелуя в голове Эрминио царил хаос. Калейдоскоп мыслей, эмоций и ощущений обрушился на него, словно лавина. И среди этого хаоса пробивались острые осколки раздражения, злости и обиды. Он был зол. Зол на всю эту нелепую ситуацию, на коварные планы матери, на стечение обстоятельств, на пролитый кофе и, да, признаться честно, на самого Эзру. С одной стороны, его сердце ликовало. Этот поцелуй… Господи, он был восхитительным. Желанным до безумия, напоминающим о тех страстных ночах, когда они оба теряли голову от любви и желания. Его тело отзывалось на прикосновение Эзры, словно давно забытая мелодия, которую вдруг снова услышал. Но с другой стороны… ярость клокотала в нём, как вулкан, готовый извергнуться. Какого черта вообще происходит? Сначала этот идиот проливает на него кофе, а потом, бац, и вдруг признается в любви, словно ничего и не было? Словно и не было этих лет разлуки, боли? Он ждал его, видите ли! И что теперь? Эрминио должен забыть всё и броситься в объятия к этому рыжему чертёнку? Что-то в этом было неправильное.
Это было слишком. Эрминио больше не мог этого выносить. Ему было больно. Больно от воспоминаний, от неисполненных надежд, от осознания того, что, возможно, он снова поддался иллюзии, которую ТАК ЖЕЛАЛ. О, как он хотел. Прямо сейчас, снести все, что было на мраморной столешнице, усадить его, целовать, любить, и делать все то, от чего саднило член. Но почему, почему, сука, он почувствовал себя марионеткой в чьей-то злой игре, и эту мысль он не мог вынести?
Слишком много лет он потратил на то, чтобы забыть, на все эмоции, на воспоминания, он даже сам вырезал, но потом — возвращал сам себе то, что болело. Эта боль, она словно маяк, что вела его сквозь долг, семью и была — словно свет надежды. Мнимой ли? Надежды ли? Воспоминания о Эзре — вот что болело и убивало.  Чтобы вырвать его из своего сердца, оставить эти надежды, это любовь, этот настоявший наркотик его души. Мама и отец — они забрали, отгородили, убили его стремление поставив жесткие рамки и контроль. Они спасали семью. Эрми — своей жертвой спасал Эзру.  И теперь, спустя столько времени, они снова появляются в жизни друг друга, о, сука, не без помощи матери! блять -  как чертята из табакерки вылезли перед друг другом и одним поцелуем рушат всё, что строили таким трудом почти десяток лет? Что за притяжение? А имеет ли право Эрми быть с ним? Рубашка, хах, чистая, дорогая, большого размера. Его взгляд, сейчас, словно буря в море. Бирюзовые глаза темнеют от боли, как он сжимает ворох чужого, что стало чем-то большем для Эзры. Да, он же тоже не святой. Но почему это так невыносимо больно! А Святой-ли? Смогут ли они быть вместе хоть в мечтах? Хоть в мимолетных фантазиях, оставляя на белье следы от смазки и желания?
Этот поцелуй… сколько в нем боли.
Сколько невысказанных слов, непролитых слез, сколько горьких разочарований и несбывшихся надежд. Эрминио чувствовал все это в каждом прикосновении губ Эзры, в каждом вздохе, в каждом дрожащем движении его тела.
Эзра… — прошептал он, отрываясь от его губ. Голос его дрожал, выдавая с головой смятение, бушевавшее в душе.
Эзра… - вновь и вновь имя Эзры слетало с его губ, как заклинание, как молитва. Он не мог остановиться, не мог насытиться этим прикосновением, этим вкусом, этим запахом. И вдруг, словно поддавшись порыву, он подхватил Эзру под бедра, ощущая в ладонях упругость его тела. Словно не веря, что это происходит на самом деле, словно боясь, что Эзра исчезнет, как мираж. И снова прильнул к его губам, с жадностью впиваясь в них, словно пытаясь утолить жажду, мучившую его годами. Поцелуй стал более страстным, более требовательным, более безумным. Он целовал Эзру с отчаянием, с болью, с яростью, с нежностью – со всем тем, что накопилось в его сердце за эти долгие годы разлуки. Он хотел доказать ему, и, в первую очередь, себе самому, что чувства еще живы, что прошлое не умерло, что они все еще могут быть вместе. Он усадил Эзру на долбанную мраморную столешницу, чувствуя, как холодок камня проникает сквозь тонкую ткань брюк. Прижал его к себе, так сильно, как только мог, словно пытаясь соединить их воедино, чтобы они больше никогда не расставались. Ему было больно. Больно от нахлынувших воспоминаний, от осознания того, что они потеряли столько времени, от страха, что это всего лишь иллюзия, и что скоро всё закончится. Но в то же время, ему было безумно хорошо. Хорошо от того, что Эзра рядом, что он отвечает на его поцелуй, что он тоже хочет быть с ним. Прервав этот обжигающий поцелуй, Эрминио отпрянул, словно от прикосновения к раскаленному углю. Воздух в легких словно иссяк, и он судорожно пытался восстановить дыхание, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, словно птица, бьющаяся в клетке. Опять сорвался, вновь сорвался, блять! — пронеслось у него в голове, наполняясь самобичеванием. Он чувствовал, как контроль над ситуацией ускользает, как песок сквозь пальцы, и это бесило его больше всего. С натянутой, неестественной улыбкой, Эрминио взял в руки рубашку, которую так заботливо принес Эзра. Провел пальцами по ткани, ощущая ее гладкость, и механически осмотрел: хороший бренд, явно не из дешевых, подходящий размер… Слишком подходящий. Бывший коллега? Хах. И еще раз, ка ки до их поцелуя — ХАХ! Ну конечно, как же он сразу не догадался. Эрминио не был дураком, он умел читать между строк. И сейчас эти строки складывались в весьма неприятную картину. Знал ли он хоть что-то о том, что происходило в жизни Эзры? Конечно, знал обрывки информации, слухи, догадки. Но чтобы вот так, в лицо, получить подтверждение своей правоты, увидеть материальное доказательство чужой близости… Это было невыносимо.
С резким движением Эрминио протянул Эзре обратно рубашку и салфетки. Отступил на несколько шагов назад, отгородившись от него невидимой стеной. С каким-то отстраненным, безучастным видом начал натягивать на себя свои мокрые, липнущие к телу вещи, наплевав на дискомфорт, на прохладу, на то, как это нелепо выглядит. Заканчивая одеваться, он бросил на Эзру тоскливый, но не осуждающий взгляд. В этом взгляде не было ни упрека, ни обвинения, лишь глубокая печаль и разочарование. Да и сам Эрминио, честно говоря, не до конца понимал свою реакцию, не мог объяснить этот внезапный порыв отстранения.
— У твоего бывшего коллеги отменный вкус, — процедил он сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал ровно, безразлично, словно речь шла о погоде. – Надеюсь... хотя нет, не так. Думаю, секс с ним был от-ли-чным.
Вложив в это последнее слово всю свою горечь и сарказм, Эрминио схватил телефон и пиджак, и, не сказав больше ни слова, стремительно вышел из уборной. Быстрым шагом добрался до кабинета, забрал вещи, за исключением канцелярии, решив, что не хочет больше видеть это место. Покинул эту богадельню, как можно скорее, словно бежал от самого себя. Ему нужно было уйти, спрятаться, укрыться в своей раковине. Ему нужно было побыть одному, чтобы разобраться в своих чувствах, обдумать всё произошедшее и, наконец, принять решение. Решение, которое определит его дальнейшую судьбу и, возможно, судьбу Эзры.

•••

Три дня спустя, при полном параде, Эрминио стоял недалеко от своей новенькой, но пока еще такой непривычной квартирки. В городе царила атмосфера праздника, предвкушение веселья и беззаботности. И сегодня он должен был стать частью этого праздника, отбросить в сторону все свои переживания и просто расслабиться. Причина для веселья была более чем подходящая — корпоратив. Мероприятие, которое он раньше всегда старался избегать, но сейчас почему-то решил посетить. Может быть, ему просто нужно было отвлечься, развеяться, доказать себе, что он может быть частью этого мира, даже после всего, что произошло. На нем был прекрасный костюм, безупречно сидящий по фигуре, зелёная рубашка, оттеняющая цвет его глаз, и красные элементы декора, добавляющие образу дерзости и элегантности. Он выглядел безупречно, словно сошедший с обложки модного журнала. Но за этой маской уверенности и благополучия скрывалась глубокая рана, которая еще не зажила. Дорогой по местным меркам ресторан-апарт отель, выбранный для проведения корпоратива, кишел сотрудниками “Аргуса”, алкоголем, дурацкими столами, закрепленными за каждым отделом, и разнообразными играми, которые должны были способствовать сплочению коллектива. Атмосфера была шумной, беззаботной и немного вульгарной, но Эрминио старался не обращать на это внимания. Он просто хотел хорошо провести время, забыть обо всем и почувствовать себя частью этой большой, немного безумной семьи. Эрминио был как рыба в воде в этом мире лоска, показной роскоши и витиеватых сплетен. Как выходец из верхнего города, выросший в атмосфере богатства и власти, он был образцом элегантности, хороших манер и безупречного стиля. Он знал правила этой игры и умело их применял. С бокалом шампанского в руке он непринужденно беседовал с начальством, обсуждая детали своего перевода и перспективы, открывающиеся перед ним в Центральном городе. Разговор был формальным, вежливым и немного скучным, но Эрминио умело поддерживал его, отвечая на вопросы, задавая свои и демонстрируя свою заинтересованность в развитии компании. Обсуждение его перевода было деликатной темой, которую все старались обходить стороной. Никто не упоминал о причинах его внезапного отъезда из Аргуса в Верхнем, о его семейных проблемах или о его личной жизни. Все делали вид, что всё идет своим чередом, что его приезд в Центральный город – это просто еще один шаг мужчины во благо.
Эрминио принимал эту игру и старался соответствовать ожиданиям. Он улыбался, шутил, делал комплименты и излучал уверенность. Но внутри него кипела буря. Он чувствовал себя лицемером, лжецом, играющим чужую роль — идеальный Аудиторе. Он должен сохранить лицо, сохранить свой статус, сохранить свою репутацию. Потому что он – Эрминио Аудиторе, и он должен соответствовать своему имени. Сколько было выпито бокалов шампанского, Эрминио уже и не помнил. Время потеряло свой смысл, слившись в один бесконечный поток разговоров, улыбок и притворной вежливости. Алкоголь медленно, но верно делал своё дело, расслабляя и притупляя остроту чувств. Неизвестно, в какой момент всё пошло наперекосяк, но в какой-то момент пиджаки и галстуки полетели в разные стороны, атмосфера стала более развязной, и их отдел, поддавшись общему безумию, начал играть в фанты. Эрминио сначала сопротивлялся, чувствуя себя неловко и неуместно в этой обстановке всеобщего веселья. Но потом, поддавшись уговорам коллег и действию алкоголя, он решил расслабиться и принять участие в игре. Фанты оказались дурацкими, пошлыми и нелепыми, но Эрминио старался выполнять их с юмором и самоиронией. Он пел песни, танцевал, изображал животных и даже рассказал непристойный анекдот, сорвав бурю аплодисментов. Он был в центре внимания, звездой вечера, душой компании. И это ему нравилось. На какое-то время он забыл обо всех своих проблемах, о своей боли и разочаровании. Он просто наслаждался моментом, смеялся, шутил и чувствовал себя частью этого безумного мира. Но он знал, что это всего лишь иллюзия, что рано или поздно ему придется вернуться к реальности, столкнуться лицом к лицу со своими демонами.
— Следующий фант! Парный! Номер 7 и 13 должны эротично, с языками, поцеловаться в засос! Вухвух! Ауууф! — проревел кто-то из коллег, и зал взорвался смехом, свистом и аплодисментами. Эрминио замер, словно его ударили током. Всё внутри похолодело, а сердце забилось с бешеной скоростью. Неужели это происходит на самом деле? Неужели это такая жестокая шутка судьбы? Он увидел, как в центр круга выходит Эзра, с широкой, пьяной улыбкой на лице. Выглядел он весело и беззаботно, словно предвкушал предстоящее развлечение. Эрминио медленно поднял взгляд и с ужасом осознал, что в его руке зажат листок с номером 13. Твою сука мать! Ну это что, грёбаные приколы?
Он потер пьяные виски, пытаясь прогнать наваждение. Всё вокруг словно расплылось, звуки приглушились, и в голове осталась лишь одна мысль: этого не может быть, это сон, это какая-то жестокая игра. Но реальность была неумолима. Эзра стоял в центре круга, ожидая своего партнера, и взгляды всех присутствующих были прикованы к Эрминио. Он почувствовал, как к щекам приливает жар, как по спине пробегает холодный пот. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, избежать этого унижения. Но он не мог этого сделать. Он был Эрминио Аудиторе, и он должен был держать лицо, даже в этой абсурдной ситуации. Но как? Как он мог выполнить этот чертов фант, как он мог поцеловать Эзру на глазах у всех, зная, что между ними произошло?
Ему казалось, что это какой-то злой рок, что судьба нарочно испытывает его, проверяет на прочность. И он не знал, сможет ли выдержать это испытание.
И конечно, Эрминио Аудиторе не струсил. Несмотря на внутреннюю бурю, несмотря на смятение и отвращение, он не позволил себе показать слабость. Он был воспитан в духе чести и долга, и не мог опозорить себя и свою семью, поддавшись страху и смущению. Сжав кулаки, чтобы унять дрожь, Эрминио поднялся со своего места и, сохраняя невозмутимое выражение лица, направился в центр круга. Взгляды всех присутствующих были прикованы к нему, и он чувствовал себя словно под прицелом. Он подошел к Эзре и, стараясь не смотреть ему в глаза, остановился в нескольких шагах от него. Эзра, увидев, с кем ему предстоит целоваться, тихо проматерился на немецком, но в его глазах промелькнула искра, смесь удивления и чего-то, похожего на… предвкушение? Явного восторга, впрочем, он не испытывал. В воздухе повисла напряженная тишина, которую нарушали лишь редкие смешки и шепотки. Затем, собрав всю свою волю в кулак, Эрминио шагнул вперед и, обхватив лицо Эзры руками, приблизился к его губам. Он почувствовал, как сердце бешено колотится в груди, как кровь приливает к щекам. Ему казалось, что весь мир наблюдает за ним. И вот, их губы соприкоснулись. Поцелуй был долгим, страстным и неприлично возбуждающим. Вопреки своему первоначальному намерению, Эрминио не смог сдержать себя. Всё внутри него заклокотало, и он отдал себя во власть чувств. А еще, черт возьми, они оба возбудились от этого поцелуя! Это было понятно им сразу, только им двоим. Окружающие не видели, не понимали этой интимной детали, этой внезапной, неконтролируемой реакции их тел. Но они чувствовали – и это было невыносимо, пугающе и в то же время невероятно притягательно.
Он впился в губы Эзры, с жадностью втягивая воздух, ощущая знакомый вкус, запах, текстуру. Этот поцелуй был как взрыв, как ураган, как возвращение к самому себе. Он целовал Эзру с отчаянием, с болью, с яростью, с нежностью – со всем тем, что накопилось в его сердце за эти долгие годы разлуки. Он чувствовал, как и Эзра отвечает на его поцелуй, как его тело напрягается, как его губы становятся более податливыми. Это было безумие, это было неправильно, это было опасно. Но Эрминио не мог остановиться. Когда поцелуй, наконец, закончился, воздух казался наэлектризованным. Эрминио отстранился от Эзры, чувствуя себя одновременно опустошенным и переполненным. Он посмотрел в глаза Эзры, пытаясь прочитать в них хоть что-то, но увидел лишь такой же бушующий хаос, такой же вихрь эмоций. Он знал, что Эзра чувствовал то же самое, что они оба оказались во власти чего-то большего, чем они сами.
В зале раздались бурные аплодисменты и восторженные крики. Все были в восторге от увиденного, но Эрминио чувствовал лишь стыд и смятение. Он понимал, что только что совершил что-то непоправимое, что позволил себе раскрыться, показать свою слабость. И теперь он боялся последствий.
В зале раздались бурные аплодисменты и восторженные крики. Все были в восторге от увиденного, хлопали и свистели, оценивая артистизм исполнения. Но Эрминио не слышал этого шума, он был словно в вакууме. Весь его мир сузился до одного человека, стоящего напротив него. Они безумно смотрели друг на друга, и этот взгляд говорил больше, чем любые слова. В нём было и смущение, и вызов, и признание, и отчаяние. Но главное – в нём плескалось до одури сильное возбуждение, такое, что кожа горела, а сердце колотилось в бешеном ритме. Окружающие ничего не замечали, опьяненные алкоголем и весельем. Они видели лишь двух коллег, выполнивших дурацкий фант. Но Эрминио и Эзра знали правду. Они чувствовали притяжение, которое тянуло их друг к другу с неумолимой силой, притяжение, которое они пытались подавить годами. Эрминио чувствовал стыд и смятение, понимая, что только что совершил что-то непоправимое, что позволил себе раскрыться, показать свою слабость. И теперь он боялся последствий. Боялся того, что этот поцелуй разбудил в них обоих, боялся того, что он больше не сможет контролировать свои чувства. Но в то же время, он не мог оторвать взгляд от Эзры, не мог отрицать то, что он испытывает.
Слишком всё мелькало быстро. Следующий фант, следующие люди, а в голове Эрминио гудело, словно в улье. Он больше не мог выносить этого притворства, этой фальши, этой мучительной игры в равнодушие. Он нуждался в Эзре, нуждался в том, чтобы почувствовать его, убедиться, что это не сон.
И не выдержав больше ни секунды, он схватил Эзру за руку и потащил его за собой, прочь из шумного зала. Ему было плевать на удивленные взгляды коллег, на недоуменные вопросы. Он знал только одно – ему нужен Эзра. Затащив Эзру в ближайший ебучий туалет, пропахший хлоркой и дешевым освежителем воздуха, он с силой захлопнул дверь на замок. Заперев их в тесном пространстве, подальше от чужих глаз, Эрминио с силой прижал Эзру к холодной кафельной стене. И обрушился на него с поцелуями. Безумными, страстными, отчаянными. Он вжимался в Эзру всем телом, словно пытаясь слиться с ним воедино, забыть обо всем на свете, кроме этого момента. Он целовал его губы, шею, плечи, вдыхая знакомый запах, ощущая вкус его кожи. Он соскучился до боли, соскучился до безумия. И сейчас, когда Эзра был так близко, он не мог остановиться.

Схватив их вещи, все еще чувствуя на себе гневный взгляд Эзры, и прихватив его шарф и пальто, Эрминио, не обращая внимания на протесты и удивленные взгляды окружающих, вышел из заведения прямо в бушующую снежную бурю. Эзра болтался у него на плече, как трофей, а на улице бушевал снег, словно пытаясь скрыть следы их безумства. Недовольная ругань, сначала на английском, постепенно перетекла в поток возмущенных тирад на мелодичном немецком. Эрминио, казалось, нисколько не смущало негодование Эзры, наоборот, немецкая брань звучала в его ушах как странная, но приятная мелодия. Вырвавшись из душного помещения в лобби, заполненного остатками банкета, он сбросил Эзру с плеча, аккуратно поставив его на высокий снежный сугроб.
Заботливо накинув на плечи любовника его пальто, стараясь укрыть от пронизывающего ветра, Эрминио огляделся, наслаждаясь видом уже вечернего города, утопающего в снегу. А затем, к полному изумлению окружающих, что вышли покурить, в одном пиджаке и брюках, с расстегнутой на несколько пуговиц рубашкой, он с размаху плюхнулся прямо в сугроб, распластав руки и ноги.
Он лежал, глядя в затянутое тучами небо, и улыбался, как ребенок, которому подарили долгожданную игрушку.
— Все-ж, зима прекрасна. С днем рождения, Эзра. – проговорил он, наслаждаясь ощущением холода, проникающего сквозь ткань одежды, ощущая себя свободным и счастливым, как никогда прежде. Он был похож на снежного ангела, нелепого и прекрасного одновременно.